Неточные совпадения
Дианы грудь, ланиты Флоры
Прелестны, милые друзья!
Однако ножка Терпсихоры
Прелестней чем-то для меня.
Она, пророчествуя
взглядуНеоцененную награду,
Влечет условною красой
Желаний своевольный рой.
Люблю ее,
мой друг Эльвина,
Под длинной скатертью столов,
Весной
на мураве лугов,
Зимой
на чугуне камина,
На зеркальном паркете зал,
У моря
на граните скал.
В последнем вкусе туалетом
Заняв ваш любопытный
взгляд,
Я мог бы пред ученым светом
Здесь описать его наряд;
Конечно б, это было смело,
Описывать
мое же дело:
Но панталоны, фрак, жилет,
Всех этих слов
на русском нет;
А вижу я, винюсь пред вами,
Что уж и так
мой бедный слог
Пестреть гораздо б меньше мог
Иноплеменными словами,
Хоть и заглядывал я встарь
В Академический Словарь.
Она смутилась, — но отчего? от своей ошибки или оттого, что
мой ответ ей показался дерзким? Я желал бы, чтоб последнее
мое предположение было справедливо. Грушницкий бросил
на меня недовольный
взгляд.
Она села против меня тихо и безмолвно и устремила
на меня глаза свои, и не знаю почему, но этот взор показался мне чудно-нежен; он мне напомнил один из тех
взглядов, которые в старые годы так самовластно играли
моею жизнью.
Я пристально посмотрел ему в глаза; но он спокойным и неподвижным взором встретил
мой испытующий
взгляд, и бледные губы его улыбнулись; но, несмотря
на его хладнокровие, мне казалось, я читал печать смерти
на бледном лице его.
Молча с Грушницким спустились мы с горы и прошли по бульвару, мимо окон дома, где скрылась наша красавица. Она сидела у окна. Грушницкий, дернув меня за руку, бросил
на нее один из тех мутно-нежных
взглядов, которые так мало действуют
на женщин. Я навел
на нее лорнет и заметил, что она от его
взгляда улыбнулась, а что
мой дерзкий лорнет рассердил ее не
на шутку. И как, в самом деле, смеет кавказский армеец наводить стеклышко
на московскую княжну?..
Наконец мы расстались; я долго следил за нею взором, пока ее шляпка не скрылась за кустарниками и скалами. Сердце
мое болезненно сжалось, как после первого расставания. О, как я обрадовался этому чувству! Уж не молодость ли с своими благотворными бурями хочет вернуться ко мне опять, или это только ее прощальный
взгляд, последний подарок —
на память?.. А смешно подумать, что
на вид я еще мальчик: лицо хотя бледно, но еще свежо; члены гибки и стройны; густые кудри вьются, глаза горят, кровь кипит…
— Не радуйся, однако. Я как-то вступил с нею в разговор у колодца, случайно; третье слово ее было: «Кто этот господин, у которого такой неприятный тяжелый
взгляд? он был с вами, тогда…» Она покраснела и не хотела назвать дня, вспомнив свою милую выходку. «Вам не нужно сказывать дня, — отвечал я ей, — он вечно будет мне памятен…»
Мой друг, Печорин! я тебя не поздравляю; ты у нее
на дурном замечании… А, право, жаль! потому что Мери очень мила!..
«Чем, чем, — думал он, —
моя мысль была глупее других мыслей и теорий, роящихся и сталкивающихся одна с другой
на свете, с тех пор как этот свет стоит? Стоит только посмотреть
на дело совершенно независимым, широким и избавленным от обыденных влияний
взглядом, и тогда, конечно,
моя мысль окажется вовсе не так… странною. О отрицатели и мудрецы в пятачок серебра, зачем вы останавливаетесь
на полдороге!
Ваш сын умышленно преувеличил значение слов до нелепого, обвинив меня в злостных намерениях и, по
моему взгляду, основываясь
на вашей собственной корреспонденции.
— Еще бы вы не верили! Перед вами сумасшедший, зараженный страстью! В глазах
моих вы видите, я думаю, себя, как в зеркале. Притом вам двадцать лет: посмотрите
на себя: может ли мужчина, встретя вас, не заплатить вам дань удивления… хотя
взглядом? А знать вас, слушать, глядеть
на вас подолгу, любить — о, да тут с ума сойдешь! А вы так ровны, покойны; и если пройдут сутки, двое и я не услышу от вас «люблю…», здесь начинается тревога…
—
Мою досаду, — сказала она, глядя
на него прямо, сосредоточенным
взглядом, и улыбка говорила, что она знает, что делает.
Она по временам кидала
на него глубокий
взгляд, читала немудреный смысл, начертанный
на его лице, и думала: «Боже
мой! Как он любит! Как он нежен, как нежен!» И любовалась, гордилась этим поверженным к ногам ее, ее же силою, человеком!
Хлестаков. Да у меня много их всяких. Ну, пожалуй, я вам хоть это: «О ты, что в горести напрасно
на бога ропщешь, человек!..» Ну и другие… теперь не могу припомнить; впрочем, это все ничего. Я вам лучше вместо этого представлю
мою любовь, которая от вашего
взгляда… (Придвигая стул.)
— Ах,
мой батюшка, — сказала она, кинув
на меня
взгляд самого нежного сострадания, — не то, чтобы ожидать, а я и теперь подумать-то не могу.
Левин видел этот
взгляд. Он побледнел и с минуту не мог перевести дыхания. «Как позволить себе смотреть так
на мою жену!» кипело в нем.
«Как красиво! — подумал он, глядя
на странную, точно перламутровую раковину из белых барашков-облачков, остановившуюся над самою головой его
на середине неба. — Как всё прелестно в эту прелестную ночь! И когда успела образоваться эта раковина? Недавно я смотрел
на небо, и
на нем ничего не было — только две белые полосы. Да, вот так-то незаметно изменились и
мои взгляды на жизнь!»
Она положила обе руки
на его плечи и долго смотрела
на него глубоким, восторженным и вместе испытующим
взглядом. Она изучала его лицо за то время, которое она не видала его. Она, как и при всяком свидании, сводила в одно свое воображаемое
мое представление о нем (несравненно лучшее, невозможное в действительности) с ним, каким он был.
Он ходил необыкновенно проворно и словно все подпрыгивал
на ходу, беспрестанно нагибался, срывал какие-то травки, совал их за пазуху, бормотал себе что-то под нос и все поглядывал
на меня и
на мою собаку, да таким пытливым, странным
взглядом.
Он не тотчас ответил
на мой вопрос. Его
взгляд беспокойно забегал
на мгновение.
Не успел я расплатиться со старым
моим ямщиком, как Дуня возвратилась с самоваром. Маленькая кокетка со второго
взгляда заметила впечатление, произведенное ею
на меня; она потупила большие голубые глаза; я стал с нею разговаривать, она отвечала мне безо всякой робости, как девушка, видевшая свет. Я предложил отцу ее стакан пуншу; Дуне подал я чашку чаю, и мы втроем начали беседовать, как будто век были знакомы.
— Мы, люди, — начал он, отталкивая Берендеева
взглядом, — мы, с
моей точки зрения, люди,
на которых историей возложена обязанность организовать революцию, внести в ее стихию всю мощь нашего сознания, ограничить нашей волей неизбежный анархизм масс…
— Я — не зря говорю. Я — человек любопытствующий. Соткнувшись с каким-нибудь ближним из простецов, но беспокойного
взгляда на жизнь, я даю ему два-три толчка в направлении, сыну
моему любезном, марксистском. И всегда оказывается, что основные начала учения сего у простеца-то как бы уже где-то под кожей имеются.
Это очень интриговало меня; я поминутно обращал
взгляды на коляску, до того, что августинский монах вышел из терпения и поклонился мне, полагая, вероятно, по
моим вопросительным и настойчивым
взглядам, что я добивался поклона. Мне стало совестно, и я уже не взглянул ни разу
на коляску и не знаю, где и как она отстала от нас.
«А зонтик можно взять?» — спросил Тимофей, несмотря
на мой свирепый
взгляд.
Как вкопанный стоял кузнец
на одном месте. «Нет, не могу; нет сил больше… — произнес он наконец. — Но боже ты
мой, отчего она так чертовски хороша? Ее
взгляд, и речи, и все, ну вот так и жжет, так и жжет… Нет, невмочь уже пересилить себя! Пора положить конец всему: пропадай душа, пойду утоплюсь в пролубе, и поминай как звали!»
— Не беспокойтесь, лекарь,
моя собака вас не укусит, — громко отрезал Коля, заметив несколько беспокойный
взгляд доктора
на Перезвона, ставшего
на пороге. Гневная нотка прозвенела в голосе Коли. Слово же «лекарь», вместо доктор, он сказал нарочно и, как сам объявил потом, «для оскорбления сказал».
— Да ведь и
моя, я думаю, мать его мать была, как вы полагаете? — вдруг с неудержимым гневным презрением прорвался Иван. Старик вздрогнул от его засверкавшего
взгляда. Но тут случилось нечто очень странное, правда
на одну секунду: у старика действительно, кажется, выскочило из ума соображение, что мать Алеши была и матерью Ивана…
Я бросила
взгляд на вас… то есть я думала — я не знаю, я как-то путаюсь, — видите, я хотела вас просить, Алексей Федорович, добрейший
мой Алексей Федорович, сходить к нему, отыскать предлог, войти к ним, то есть к этому штабс-капитану, — о Боже! как я сбиваюсь — и деликатно, осторожно — именно как только вы один сумеете сделать (Алеша вдруг покраснел) — суметь отдать ему это вспоможение, вот, двести рублей.
Так, господа, это пусть, пусть сторонятся, почтительно или нет, но,
на мой грешный
взгляд, гениальный художник закончил так или в припадке младенчески невинного прекрасномыслия, или просто боясь тогдашней цензуры.
Но он вдруг встретил
мой взгляд: что ему показалось — не знаю, но он выхватил перочинный ножик, бросился
на меня и ткнул мне его в бедро, вот тут, у правой ноги.
— Сюда или сюда садитесь лучше, — говорила Лидия, указывая
на мягкое сломанное кресло, с которого только что встал молодой человек. —
Мой двоюродный брат — Захаров, — сказала она, заметив
взгляд, которым Нехлюдов оглядывал молодого человека.
— Правда, в неделю раза два-три: это не часто и не могло бы надоесть: напротив, — если б делалось без намерения, а так само собой. Но это все делается с умыслом: в каждом вашем
взгляде и шаге я вижу одно — неотступное желание не давать мне покоя, посягать
на каждый
мой взгляд, слово, даже
на мои мысли… По какому праву, позвольте вас спросить?
— Да, сказала бы, бабушке
на ушко, и потом спрятала бы голову под подушку
на целый день. А здесь… одни — Боже
мой! — досказала она, кидая
взгляд ужаса
на небо. — Я боюсь теперь показаться в комнату; какое у меня лицо — бабушка сейчас заметит.
—
Мой прощальный визит! — сказал он, кланяясь ей и останавливая
на ней сладкий
взгляд.
«Слезами и сердцем, а не пером благодарю вас, милый, милый брат, — получил он ответ с той стороны, — не мне награждать за это: небо наградит за меня!
Моя благодарность — пожатие руки и долгий, долгий
взгляд признательности! Как обрадовался вашим подаркам бедный изгнанник! он все „смеется“ с радости и оделся в обновки. А из денег сейчас же заплатил за три месяца долгу хозяйке и отдал за месяц вперед. И только
на три рубля осмелился купить сигар, которыми не лакомился давно, а это — его страсть…»
— Помнишь, ты писала, что разделяешь
мой взгляд на честность…
— В развитом человеке не следует быть ей. Это искаженное чувство, это фальшивое чувство, это гнусное чувство, это явление того порядка вещей, по которому я никому не даю носить
мое белье, курить из
моего мундштука; это следствие
взгляда на человека, как
на мою принадлежность, как
на вещь.
Действительно, когда я растормошил ее и заставил бежать, Маруся, заслышав
мои шаги за собой, вдруг повернулась ко мне, подняв ручонки над головой, точно для защиты, посмотрела
на меня беспомощным
взглядом захлопнутой пташки и громко заплакала. Я совсем растерялся.
Всякий раз, когда я начинал играть с нею, по-своему шумно и резво, старая нянька, вечно сонная и вечно дравшая, с закрытыми глазами, куриные перья для подушек, немедленно просыпалась, быстро схватывала
мою Соню и уносила к себе, кидая
на меня сердитые
взгляды; в таких случаях она всегда напоминала мне всклоченную наседку, себя я сравнивал с хищным коршуном, а Соню — с маленьким цыпленком.
Но он смотрел
на меня отуманенными глазами, как будто поверх
моей головы, и я весь сжимался под этим непонятным для меня
взглядом.
Когда
моя нога коснулась пола, я вздрогнул; но
взгляд на участливо склонившуюся ко мне рожицу
моего приятеля восстановил
мою бодрость.
Я поневоле вспомнил слова Валека о «сером камне», высасывавшем из Маруси ее веселье, и чувство суеверного страха закралось в
мое сердце; мне казалось, что я ощущаю
на ней и
на себе невидимый каменный
взгляд, пристальный и жадный.
Он казался сильно уставшим. Платье его было мокро от дождя, лицо тоже; волосы слиплись
на лбу, во всей фигуре виднелось тяжелое утомление. Я в первый раз видел это выражение
на лице веселого оратора городских кабаков, и опять этот
взгляд за кулисы,
на актера, изнеможенно отдыхавшего после тяжелой роли, которую он разыгрывал
на житейской сцене, как будто влил что-то жуткое в
мое сердце. Это было еще одно из тех откровений, какими так щедро наделяла меня старая униатская «каплица».
Кучер посмотрел
на меня испытующим
взглядом и улыбнулся, вид
мой, казалось, его лучше расположил в
мою пользу.
Влияние Витберга поколебало меня. Но реальная натура
моя взяла все-таки верх. Мне не суждено было подниматься
на третье небо, я родился совершенно земным человеком. От
моих рук не вертятся столы, и от
моего взгляда не качаются кольца. Дневной свет мысли мне роднее лунного освещения фантазии.
Она сидела, улыбаясь, и иногда взглядывала
на меня, как бы говоря: «Лета имеют свои права, старушка раздражена»; но, встречая
мой взгляд, не подтверждавший того, она делала вид, будто не замечает меня.
Меня возмущал его материализм. Поверхностный и со страхом пополам вольтерианизм наших отцов нисколько не был похож
на материализм Химика. Его
взгляд был спокойный, последовательный, оконченный; он напоминал известный ответ Лаланда Наполеону. «Кант принимает гипотезу бога», — сказал ему Бонапарт. «Sire, [Государь (фр.).] — возразил астроном, — мне в
моих занятиях никогда не случалось нуждаться в этой гипотезе».
Когда
моему сыну было лет пять, Галахов привез ему
на елку восковую куклу, не меньше его самого ростом. Куклу эту Галахов сам усадил за столом и ждал действия сюрприза. Когда елка была готова и двери отворились, Саша, удрученный радостью, медленно двигался, бросая влюбленные
взгляды на фольгу и свечи, но вдруг он остановился, постоял, постоял, покраснел и с ревом бросился назад.
Как бы ограничен ни был
мой взгляд, все же он
на сто тысяч туазов выше самых высоких вершин нашего журнального, академического и литературного мира; меня еще станет
на десять лет, чтобы быть великаном между ними.